Литва теперь член Евросоюза и всякие там Лондоны и Парижи теперь как раньше Душанбе и Ереван.
После объявления независимости новые власти быстренько создали флаг, герб. Благо это уже было при Сметоне, между Гражданской и Отечественной войнами. Надо было учреждать гражданство. Саюдистские газеты не желея желчи разъясняли, что литовское граждаанство - великая награда и ее достойны только истинные представители литовской нации. Генетически чистокровные. Остальные пусть думают, как быть, а лучше катятся… Оккупанты. Чемодан- вокзал- Россия.
Вероятнее всего это было предвкушение халявы, которая непременно хлынет со вступлением в европейские структуры. И нежелание этой халявой делиться с нетитульными. Ведь, если бедная Россия давал все, чего пожелаешь, то сколько же всунет богатая Европа? Да Америка?
То же самое, без нюансов, происходило в Латвии и Эстонии. Можно предположить, что в Госдепе была разработана общая программа развития ситуации для всей Прибалтики.

Как многие северные звери, он был абсолютно белый, и на снегу его выдавали только маленький розовый носик и черные бусинки глаз. Зимой, когда наступали лютые морозы, он тихо дремал в своей теплой норке. Еда, припасенная с лета, позволяла ему не вылезать наружу целыми месяцами. Так он беззаботно пережил прошлую зиму, и в этом году долгие зимние месяцы не предвещали ничего плохого.

Федор сидел в сухо скрипевшем кресле и осматривал комнату, которую он снял два дня назад. Прямо перед ним была этажерка с книгами неизвестных ему авторов с какими-то темными монгольскими фамилиями (наугад выбранная книга с тяжелым названием “Ботагоз” оказалась толстым романом о девушке-революционерке). За этажеркой стояла высокая железная кровать. Львиные головы набалдашников на спинке кровати исторгали сквозь неровные слои краски неслышимый Федором рык. Угрюмые темно-зеленые шторы были все еще нераскрыты, и полумрак пронзала ослепительная вертикальная полоса света, проходящая между шторами. Письменный стол был накрыт клеенкой с потускневшими от времени фруктами, нарисованными на ней в шашечном порядке. В углу стоял огромный радиоприемник, судя по всему, доставленный в это утро прямиком из пятидесятых годов.
Приемник представлял собой огромную тумбу с красным глазом, подписанным “Вкл.”, и навигационным стеклом с нанесенными на него названиями радиостанций-городов: Москва (вызванный ряд ассоциаций – Кремль, Красная площадь, грязные вокзалы – тут же гас, оставляя за собой строчку из букваря “Москва – столица нашей родины”, прочно вбитую в голову), жаркое, неизвестно как оказавшееся на этом черном, в желтых полосах радиодиапазонов стекле Антананариву (в воображении возникла пара пальм под палящим солнцем), Улан-Батор (мглистая степь, чуть проявившись, снова утонула во тьме, так и не явив города), Рим (расплавленный воздух, издыхающие в нем древности), Мельбурн (океанская прохлада, столь успокоительная после римского зноя), Нью-Йорк (в голове мелькнули громады небоскребов – теперь они уже не выглядят столь неуязвимо), Сталинобад (такого города Федор не знал, Туркмения, наверно, да, Ашхабад им был, что ли) и совершенно бессмысленная Воркута, не вызвавшая в воображении Федора ничего, кроме бесконечных сугробов и вьюги.
Федор перевел взгляд с радиоприемника на нечеткую фотографию смуглолицей девушки с азиатским разрезом глаз. Она решительно смотрела вдаль, прижав к груди большую красную книгу. Федор подумал было, что это сорокалетней давности раскрашенное фото хозяйки, но в памяти всплыла точно такая же репродукция картины “Молодая Киргизия” из школьного учебника.
Он вдруг решил напомнить хозяйке о своем существовании. О том, что постояльца следует кормить.

Для кого-то счастье – это наслаждаться одиночеством, для другого – растить ребенка, приносить свою жизнь на алтарь жизни растущей. И человек имеет право на это, вне зависимости от ориентации или возраста. Множество людей воспитывает не своих детей, по разным причинам, и подло делить их на касты. Тем более что деление на касты и группы проистекает из наших общественных устоев, далеко не идеальных.
Существуют конкретные дети. Они живут за казенный счет. Они понимают, что их бросили. Они понимают, что их кормят и одевают не потому что любят, а по каким-то иным причинам. Государство – это не механизм любви. Государство – это не семья.
Светские и духовные власти призывают россиян плодится и размножаться. При этом миллионы уже живущих детей погибают среди смрада катакомб, холода чердаков.