Никакой человеческой науке не дано определить высшее, конечное основание, смысл существования всех вещей. Человек страдает, общество страдает. Можно без конца спрашивать — а почему? Но это то же самое, что спрашивать, почему Богу было угодно дать человеку способность чувствовать и свободу выбора. Каждому известно лишь то, что он черпает из откровения и во что верит. Каковы бы ни были замыслы Бога, остается позитивным то обстоятельство, что человеческая наука может взять за исходный пункт непреложный факт: человек наделен чувствами, и он свободен; именно таковым он и был создан. Мог ли Бог поступить иначе? Разум говорит «да», но чувство и воображение упорно твердят «нет» — настолько невозможно нам отделить от человечества два только что названных его свойства. В то же время «чувствовать» — значит ощущать нечто приятное или нечто тягостное. Отсюда и возникают благополучие и неблагополучие, счастье и злосчастье. Следовательно, как только Бог вселил в нас чувствительность, Он допустил существование зла или возможности зла. Предоставляя нам свободу выбора, Он снабдил нас способностью, по меньшей мере в определенной степени, творить зло и искать блага. Свобода выбора предполагает наличие и функционирование разума. Что означала бы способность делать выбор, если бы она не была связана со способностью изучать, сопоставлять, иметь суждение? Так что всякий человек, приходящий в этот мир, несет в себе некий побудитель, двигатель, а также свет знания. Побудитель этот — тонкий, но могучий импульс, сердцевина всех наших сил. Он помогает нам избегать зла и искать добра. Его называют инстинктом самосохранения, называют и личным, или частным, интересом. Об этом чувстве порою писали много, порою вообще забывали, но его существование бесспорно. Мы постоянно ищем то, что, по нашему мнению, может улучшить нашу жизнь, и стараемся избегать того, что может ее ухудшить. Эта так же верно, как то, что всякая материальная частица заключает в себе центростремительную и центробежную силу. Можно утверждать, что подобно тому как это двойное движение притяжения и отталкивания есть великий двигатель в физическом мире, подобно этому человеческое тяготение к счастью и отторжение страданий есть великий двигатель в социальной механике. Однако одного лишь предпочтения человеком добра перед злом мало, и требуется еще, чтобы он умел отличать первое от второго. Потому-то Господь и дал человеку сложный и чудесный аппарат, именуемый умом. Сосредоточивать внимание, сравнивать, судить, рассуждать, увязывать причины со следствиями, помнить, предвидеть — таковы, так сказать, колеса и части этого прекрасного аппарата. Импульсивная сила, заложенная в каждом из нас, приводится в действие нашим умом. Но наш ум несовершенен. Он может допускать ошибки. Да, мы сравниваем, судим и соответственно действуем, но мы можем ошибаться, делать неверный выбор, тянуться ко злу, принимая его за добро, и отвергать добро, принимая его за зло. Таков первый источник социальных диссонансов; и его никак не избежать как раз потому, что великий побудитель человечества, личный интерес, является в отличие от материального притяжения, то есть слепой силы, силой, ведомой разумом, а он несовершенен. Так давайте будем твердо знать, что гармония никогда не предстанет нам в чистом виде, без названного мною ограничения. Бог не счел уместным создавать уже готовую и совершенную социальную гармонию, а дал человеку возможность непрерывно совершенствоваться. Да, наш ум несовершенен, но, значит, он способен совершенствоваться. Он расширяется, выправляется, развивается, возобновляет и проверяет действия человека. В каждый момент опыт корректирует ум, а ответственность заставляет держать в голове всю систему наказаний и вознаграждений. Всякий наш шаг на пути ошибок увеличивает наши страдания, так что предупреждение и предостережение всегда можно увидеть и услышать, и мы рано или поздно уточняем наши решения и действия. Движимый импульсом, толкающим его на обретение счастья и, как кажется ему, быстро достижимого счастья, человек может искать себе блага за счет причинения зла другому. Это второй и довольно обильный источник диссонирующих социальных комбинаций. Однако тут виден и конец такого положения: диссонансы неизбежно оказываются в могиле, вырытой законом солидарности. Заблудшая индивидуальная сила встречает противодействие всех других сил, для которых зло отвратительно по самой своей природе и которые отвергают несправедливость и наказывают за нее. Так совершается прогресс, хотя совершается он немалой ценой и жертвами. Трудности такие возникают из-за того, что этот импульс, врожденный, всеобщий, неотъемлемый от нашей натуры, руководится умом, часто заблуждающимся и подпадающим под воздействие извращенной воли. Но неверное движение ума останавливается осознанием ошибки и несправедливости, и преодолению возникших препятствий помогает могучая поддержка со стороны ответственности и солидарности. Поддержка эта приходит всегда, потому что сама она порождается встреченными трудностями. Этот внутренний, неиссякаемый, универсальный побудитель, пребывающий в каждом индивиде и делающий его существом активным, эта тенденция всякого человека искать счастья и избегать несчастья, этот продукт, этот эффект, это необходимое дополнение к способности ощущать и чувствовать, без чего сама такая тенденция была бы неизъяснимым бедствием, этот первостепенной важности феномен, находящийся в истоке всех человеческих действий, эта притягивающая и отталкивающая сила, которую мы уже называли большой пружиной в социальной механике, вот она-то и послужила предметом всяческих поношений и хулы для большинства публицистов. И получается одна из удивительнейших аберраций, какие можно найти в анналах науки. Да, совершенно верно, что личный интерес есть причина всех зол и благ, перепадающих на долю человека. Иначе и быть не может, поскольку личный интерес определяет все наши дела и поступки. Видя это, некоторые публицисты не придумали ничего лучшего, кроме как полностью искоренить зло, задушив, ликвидировав личный интерес. Но так как тем самым они уничтожили бы побудитель нашей активности, они решили снабдить нас другим побудителем — преданностью, жертвенностью. Они надеялись, что тогда все наши деловые и социальные связи и комбинации будут выполняться по их команде на основе принципа самоотверженности и самоотречения. Никто не будет искать собственного счастья, а будет строить счастье другого. Всякие там предчувствия чего-то неладного не пойдут ни в какой счет, как не будут учитываться ни кара, ни вознаграждение за проявление безответственности или ответственности. Все законы природы будут опрокинуты. Дух жертвенности вытеснит дух самосохранения. Одним словом, каждый будет время от времени думать о своей собственной персоне лишь ради того, чтобы поспешить внести свою лепту в общее благо. От такой полной переделки человеческого сердца некоторые публицисты, называющие себя верующими и даже очень верующими, ждут совершенной социальной гармонии. Они только вот забывают нам поведать, а каким таким способом они собираются провести необходимую подготовку, чтобы сердце человека действительно преобразовалось. Хотя они достаточно безумны, чтобы попробовать все это проделать, они для этого недостаточно сильны. Желают доказательств? Тогда пусть поупражняются на самих себе, пусть начнут вытравливать из собственных сердец личный интерес, да так, чтобы он не проявлялся ни в малейшем акте их жизни. И они не замедлят признать свою беспомощность. Так как же они намереваются навязать всем людям без исключения доктрину, подчиниться которой не в силах сами? Должен признаться, что мне не удалось обнаружить ни следа религия, помимо чисто внешних заявлений, в их теориях, во всех этих неисполнимых «истинах», которые слетают с губ таких деятелей, которые сами живут как обыкновенные люди, вовсе не слыхавшие об этих «истинах». Неужели истинна та религия, которая внушает этим католическим экономистам преисполненную гордыни мысль, что Бог плохо сделал свое дело, а вот они его переделают? Боссюе так не думал, когда говорил: «Человек стремится к счастью, он не может не стремиться к нему». Декларации и декламации против личного интереса никогда не будут иметь сколько-нибудь существенного научного значения, потому что он заложен в натуру человека и может быть разрушен только вместе с разрушением самого человека. Единственное, что могут сделать религия, мораль, политическая экономия, это просветить нас насчет этой импульсивной силы, показать не только первые, но и последние последствия наших соответствующих действий. Более высокое и прогрессирующее удовлетворение после временных, преходящих страданий, логически следующее и все усиливающееся страдание после одномоментного удовольствия — таковы в итоге добро и зло с точки зрения морали. Человека побуждает делать выбор благотворного характера возвышенный и просвещенный интерес, но это всегда по сути своей личный интерес. И если странно, что личный интерес рассматривают и описывают, не увязывая его с безнравственными злоупотреблениями, просто лишь как личностный побудитель всякой человеческой деятельности, то еще более странно, что о личном интересе вообще забывают и пытаются, никак не считаясь с ним, заниматься социальной наукой. По совершенно необъяснимой и поистине безумной гордыне публицисты, о которых идет речь, мнят сами себя дарителями и арбитрами социального двигателя. Каждый из них всегда исходит из следующей посылки: допустим, что человечество — это стадо, а я пастух; что я должен сделать, чтобы человечество было счастливым? Или же они говорят так: с одной стороны, имеется некоторое количество глины, а с другой — есть горшечник, что должен сделать горшечник, чтобы глина принесла пользу? Наши публицисты могут расходиться во мнениях по поводу умения горшечника замешивать глину, но они единодушны в том, что их задача — замешивать человеческую глину, а роль глины — быть замешанной ими. Они установят между собой как законодателями и человечеством отношения, аналогичные отношениям между опекуном и опекаемым. Им и в голову не приходит, что человечество — это живой организм, чувствующий, желающий и действующий по законам, которые не нужно изобретать, потому что они существуют испокон веку, и тем более не нужно ничего навязывать, а все нужно изучать; что человечество есть совокупность существ, во всем подобных им самим, и существа эти ничуть не ниже их и не подлежат подчинению, а наоборот, наделены талантами и способны активно действовать, существа, чувствующие в себе и вокруг себя ответственность и солидарность; что, наконец, из всех этих феноменов следует некий набор отношений, которые существуют сами по себе и которые наука призвана не создавать, как они воображают, а наблюдать и исследовать. Думаю, что публицистом, который наиболее наивно эксгумировал так называемое всемогущество древнегреческих законодателей, был Руссо. Убежденный в том, что социальный порядок представляет собой человеческое изобретение, он сравнивал его с машиной, где люди — колесики, а государь приводит их в движение; законодатель создает эту машину, вдохновленный публицистом, который-то и оказывается в конечном счете побудителем и регулятором рода человеческого. Поэтому публицист всегда обращается к законодателю в повелительном наклонении; он приказывает ему приказывать: «Заставьте ваш народ жить по такому-то принципу; привейте ему добрые нравы; склоните, пригните его перед религией; настраивайте людей быть воинами или торговцами, или земледельцами, или заниматься чем-нибудь другим, но добродетельным». И т. д., и т. п. Самые скромные публицисты пишут в безличной форме: «В республике не потерпят ленивцев; население должным образом распределят между городами и деревнями; будут следить за тем, чтобы не было ни богатых, ни бедных». И т. д., и т. п. Такие формулы свидетельствуют о непомерном самомнении тех, кто их сочиняет или употребляет. Они предполагают наличие доктрины, не уставляющей роду человеческому ни грана достоинства. Ничего не знаю более ложного в теории и более вредоносного в практике. Там и тут такая доктрина ведет к плачевным результатам и последствиям. Она дает повод думать, будто социальная экономия — это искусственное регулирование всего и вся, рождающееся в голове изобретателя. В таком случае любой публицист превращается в изобретателя. Его величайшее желание — заставить принять выдуманный им механизм; его величайшая забота — заставить ненавидеть все другие механизмы, особенно тот, который появился сам по себе ввиду устройства самого человека и вообще ввиду природы всех вещей. Написанные в таком духе книги не являются и не могут быть ничем иным, кроме как длинным словоизвержением, направленным против общества. Столь фальшивая, ложная наука не изучает связей между причинами и следствиями. Она не ищет и не видит ни добра, ни зла в действиях людей, не изучает движущих сил общества, чтобы затем предложить обществу верный путь развития. Нет, она, эта мнимая наука, предписывает, принуждает, навязывает, а если не может, то по меньшей мере советует. Это как если бы физик сказал камню: «Тебя никто и ничто не поддерживает, приказываю тебе упасть или во всяком случае я тебе советую упасть». Именно в таком духе г-н Дроз заявил: «Цель политической экономии — сделать благополучие как можно более общим и полным»; такие слова были, разумеется, очень тепло приняты социалистами, потому что они, слова, широко распахивают двери перед всеми утопиями и оправдывают всяческую регламентацию. Что сказали бы о г-не Араго, если бы он начал свою лекцию так: «Цель астрономии — сделать гравитацию как можно более общей и полной»? Люди, безусловно, — существа одухотворенные, волевые и действующие по своему свободному выбору. Но в них также заключена и некая внутренняя сила, в чем-то сродни гравитации. Вопрос заключается в том, куда ведет их эта самая гравитация. Если она неумолимо ведет ко злу, то излечения человеку нет, и уж, конечно же, никакой публицист не придумает лекарства, ибо он болен той же болезнью, что и все остальные люди. Если же она ведет к добру, то, значит, побудитель уже имеется, и науке нет нужды подменять его принуждением или советом. Ее роль — прояснять, что же такое свобода выбора, показывать связь причин и следствий, и она должна быть уверена, что под воздействием истины «благополучие имеет тенденцию стать как можно более общим и полным». В жизни практической доктрина, отдающая побудительную силу общества не в руки людей вообще, имеющих свое вполне определенное устройство, а в руки законодателей и правителей, ведет к еще более печальным последствиям. Она взваливает на правительство тяжелейшую ответственность, которую ему вовсе не надлежит брать на себя, получается, что в страданиях людей и в их бедности виновно правительство. Нет всеобщего побудителя? Если, дескать, он есть, но нехорош, надо его сломать и подобрать другой. Или же обрушиваются на саму науку, и в последнее время можно было часто слышать: «Во всех социальных страданиях повинна политическая экономия»[ ]. А почему бы и нет, раз уж ее изображают как стремящуюся реализовать счастье людей без участия самих людей? Когда подобные идеи начинают преобладать и господствовать, людям ничего не остается, как все-таки взглянуть на самих себя и попытаться выяснить, а не кроется ли истинная причина их невзгод в их собственном неведении и собственной несправедливости. Их неведение ставит их под удар ответственности; их несправедливость вызывает отрицательную реакцию феномена солидарности. Но как человечество примется искать причину своих бед в собственных ошибках и промахах, если его убеждают в том, что оно инертно по природе и что принцип всякого действия и, следовательно, всякой ответственности пребывает вне его, а в воле государя и законодателя? Если бы мне надо было указать на самую характерную черту, отличающую социализм от экономической науки, я бы нашел ее в только что сказанном мною. Социализм насчитывает великое множество сект. У каждой из них имеется своя утопия, и можно сказать, что секты эти настолько далеки одна от другой, что ведут между собой ожесточенную войну. Организованные социальные мастерские г-на Блана и анархия г-на Прудона, ассоциация Фурье и коммунизм Кабе отличаются друг от друга как день от ночи. Почему же лидеры и участники всех этих школ объединены под общим именем социалистов и в чем состоит объединяющая их связь, направленная против естественного, провиденциального общества? Связь эта — единственная: они не хотят естественного общества. Они хотят общества искусственного, вышедшего в совершенно готовом виде из мозгов изобретателя. Правда, каждый из лидеров желает быть Юпитером, породившим эту Минерву; правда, каждый из них лелеет свое искусственное детище и грезит о своем социальном порядке. Но общее между ними — это то, что они не признают наличия у человечества ни движущей силы, ведущей его ко благу, ни целительной силы, избавляющей его от зла. Они лишь спорят о том, кто из них будет перемешивать человеческую глину, а то, что это именно глина, которую надо перемешивать, тут у них спора нет, а есть полное единогласие. Человечество в их глазах — не живое и гармоничное коллективное существо, которому сам Бог дал силы для прогресса и самосохранения. Нет, оно инертная материя, которая ждала именно их, чтобы от них получить чувствительность и саму жизнь; тут, дескать, ничего не надо изучать, а надо экспериментировать. Совсем напротив, в действительности политическая экономия, констатировав в каждом человеке силы притязания и отталкивания, которые в целом и образуют социальный побудитель, удостоверившись, что этот побудитель ведет людей к добру, вовсе не помышляет уничтожить его и заменить другим, ею созданным. Она изучает особые, многообразные и сложные феномены, порождаемые естественным побудителем. Можно ли сказать, что политическая экономия не соприкасается с реальным социальным прогрессом, как не соприкасается астрономия с реальным движением небесных тел? Нет, конечно. Политическая экономия занимается разумными и свободными существами, которые, как таковые, могут совершать ошибки. Да, люди тянутся к благу, но зачастую ошибаются и заблуждаются. И вот тогда вмешивается наука, вмешивается полезным образом, не для некоего сотворения причин и следствий, не для изменения склонностей человека, не для подчинения его каким-то организациям, предписаниям, даже советам, а для того, чтобы показать ему добро и зло, оказывающиеся результатом его собственных решений и действий. Таким образом, политическая экономия есть наука наблюдающая и показывающая, демонстрирующая. Она не говорит людям: Я вам велю, я вам советую не подходить слишком близко к огню». Или: «Я изобрела некую организацию, боги вдохновили меня создать институции, которые будут держать вас в достаточном отдалении от огня». Нет, она констатирует, что огонь обжигает, она сообщает об этом, доказывает это. Именно так она поступает в отношении всех феноменов, относящихся к экономике или к связанной с ней морали, и считает это вполне достаточным. Нежелание людей сгореть в огне рассматривается ею как первостепенное обстоятельство, как предсуществующий факт, который не она создала и не она будет создавать. Разумеется, экономисты могут не во всем соглашаться между собой. Но легко заметить, что их разногласия имеют совсем иной характер, нежели разногласия между социалистами. Два человека, внимательно наблюдающие один и тот же феномен и его эффекты, например ренту, обмен, конкуренцию, могут прийти к разным выводам, но это доказывает лишь, что один из них наблюдал все-таки менее внимательно, чем другой. Значит, наблюдение надо повторить или продолжить. Очень вероятно, что с помощью других исследователей эти двое найдут в конце концов истину. Вот почему — и при единственном условии, что каждый экономист, как и каждый астроном, будет знать, чего достигли его предшественники, — наука может быть только прогрессирующей, а следовательно, все более и более полезной, непрерывно исправляя и уточняя не очень аккуратно проведенные наблюдения и непрерывно пополняя новыми наблюдениями наблюдения прежние. Но социалисты, изолируясь друг от друга, чтобы каждый из них мог без помех складывать искусственные комбинации в своем собственном воображении, могут вечно заниматься своими изысканиями, так и не договорившись между собой ни о чем, и труд любого из них никак не послужит труду другого. Сэй пользовался исследованиями Смита, Росси — исследованиями Сэя, Бланки и Жозеф Гарнье — исследованиями всех своих предшественников. Но Платон, Мор, Гаррингтон, Фенелон, Фурье могут довольствоваться построением в своих фантазиях всяких там республик, утопий, Океании, саленте, фаланстеров, причем между всеми этими химерическими творениями совершенно нет ни связи, ни соприкосновения. Эти созерцатели все вытягивают из своей головы — людей и вещи. Они строят в своем воображении некий социальный порядок, игнорируя человеческое сердце, а потом выдумывают человеческое сердце, пригодное для их социального порядка...