Федор сидел в сухо скрипевшем кресле и осматривал комнату, которую он снял два дня назад. Прямо перед ним была этажерка с книгами неизвестных ему авторов с какими-то темными монгольскими фамилиями (наугад выбранная книга с тяжелым названием “Ботагоз” оказалась толстым романом о девушке-революционерке). За этажеркой стояла высокая железная кровать. Львиные головы набалдашников на спинке кровати исторгали сквозь неровные слои краски неслышимый Федором рык. Угрюмые темно-зеленые шторы были все еще нераскрыты, и полумрак пронзала ослепительная вертикальная полоса света, проходящая между шторами. Письменный стол был накрыт клеенкой с потускневшими от времени фруктами, нарисованными на ней в шашечном порядке. В углу стоял огромный радиоприемник, судя по всему, доставленный в это утро прямиком из пятидесятых годов.
Приемник представлял собой огромную тумбу с красным глазом, подписанным “Вкл.”, и навигационным стеклом с нанесенными на него названиями радиостанций-городов: Москва (вызванный ряд ассоциаций – Кремль, Красная площадь, грязные вокзалы – тут же гас, оставляя за собой строчку из букваря “Москва – столица нашей родины”, прочно вбитую в голову), жаркое, неизвестно как оказавшееся на этом черном, в желтых полосах радиодиапазонов стекле Антананариву (в воображении возникла пара пальм под палящим солнцем), Улан-Батор (мглистая степь, чуть проявившись, снова утонула во тьме, так и не явив города), Рим (расплавленный воздух, издыхающие в нем древности), Мельбурн (океанская прохлада, столь успокоительная после римского зноя), Нью-Йорк (в голове мелькнули громады небоскребов – теперь они уже не выглядят столь неуязвимо), Сталинобад (такого города Федор не знал, Туркмения, наверно, да, Ашхабад им был, что ли) и совершенно бессмысленная Воркута, не вызвавшая в воображении Федора ничего, кроме бесконечных сугробов и вьюги.
Федор перевел взгляд с радиоприемника на нечеткую фотографию смуглолицей девушки с азиатским разрезом глаз. Она решительно смотрела вдаль, прижав к груди большую красную книгу. Федор подумал было, что это сорокалетней давности раскрашенное фото хозяйки, но в памяти всплыла точно такая же репродукция картины “Молодая Киргизия” из школьного учебника.
Он вдруг решил напомнить хозяйке о своем существовании. О том, что постояльца следует кормить.

Приемник представлял собой огромную тумбу с красным глазом, подписанным “Вкл.”, и навигационным стеклом с нанесенными на него названиями радиостанций-городов: Москва (вызванный ряд ассоциаций – Кремль, Красная площадь, грязные вокзалы – тут же гас, оставляя за собой строчку из букваря “Москва – столица нашей родины”, прочно вбитую в голову), жаркое, неизвестно как оказавшееся на этом черном, в желтых полосах радиодиапазонов стекле Антананариву (в воображении возникла пара пальм под палящим солнцем), Улан-Батор (мглистая степь, чуть проявившись, снова утонула во тьме, так и не явив города), Рим (расплавленный воздух, издыхающие в нем древности), Мельбурн (океанская прохлада, столь успокоительная после римского зноя), Нью-Йорк (в голове мелькнули громады небоскребов – теперь они уже не выглядят столь неуязвимо), Сталинобад (такого города Федор не знал, Туркмения, наверно, да, Ашхабад им был, что ли) и совершенно бессмысленная Воркута, не вызвавшая в воображении Федора ничего, кроме бесконечных сугробов и вьюги. Срочно нужен ондулин для постройки гаража!
Федор перевел взгляд с радиоприемника на нечеткую фотографию смуглолицей девушки с азиатским разрезом глаз. Она решительно смотрела вдаль, прижав к груди большую красную книгу. Федор подумал было, что это сорокалетней давности раскрашенное фото хозяйки, но в памяти всплыла точно такая же репродукция картины “Молодая Киргизия” из школьного учебника.
Он вдруг решил напомнить хозяйке о своем существовании. О том, что постояльца следует кормить.